Основной текст (на данный момент):
Ненцы идут за оленями, олени знают, где нет людей и хороший мох. Мои бабушка и дедушка из деревень на реке Мезень, что с прибалтийско-финского Metsänjoki означает «лесная река», это важно учитывая, потому что поморов обычно ассоциируют с морским промыслом. Дедушка говорил, что раньше ягель добавляли в хлеб. Еще в хлеб добавляли сосновую кору (карелы, коми и саамы тоже так делали), также из сосны пили сок. Ягель едят олени, коровы и овцы, обитаемые на Кольском полуострове, также они едят водоросли, которые поморы использовали только как мочалки, не зная о том, что Ксения Гемп в будущем спасёт йодированным водорослевым хлебом и нативным пенициллином из ламинарии Блокадный город Ленинград. Города – это быстро истощаемая система, и блокада Ленинграда отчасти показывает, как быстро могут привести к трагедии изолированные немобильные территории. В Поморье были сенокосные деревни, я знаю о таких в Пинежском районе, например, деревня Осядкино и соседняя с нашей деревня, рядом с которой не было полей. Большую часть времени вне сенокоса они пустовали, бабушка плавала на лодке до сенокосных полей, моя подруга-ненка говорит, что тоже так делала в детстве. Земли вокруг деревни быстро истощаются, как и земли Блокадного Ленинграда, поэтому русские практиковали перемещаться время от времени между деревнями, это связано с истощением почв, которым нужен отдых и восстановление. Поморы, которые жили поблизости моря, так не делали, часто потому, что их почва – это море, а вышеупомянутые водоросли являлись естественным удобрением для земли рядом, в таком значении их используют до сих пор. Технологию кочевания применяли народы, животные, растения и грибы издавна. Здесь мы возвращаемся к кочующим ненцам за оленями. В моей деревне почти в каждом доме есть грабилка (от поморского «грабить», то есть «собирать»), я узнаю, что у ненцев тоже они были. Маршал Маклюен в своей книге про медиа, говорит о том, что всё, что мы делаем, является продолжением нашего тела. Грабилка выглядит как рука с большим количеством тонких пальцев. Грабилка – это продолжение кисти. Нейросети, которые используются в приложениях по определению грибов и растений, – это память предков, которая превратилась в технологию, продолжение глаз моего дедушки, который знает, как отличить дягель лесной от его ядовитого брата-близнеца. Он говорил, что его пищеварение улучшилось, когда он ел его сладкий, мягкий, молодой корень по весне. Весной часто не хватает витаминов, ведь все запасы истощаются, а до сбора новых нужно ждать, дягель – технология, созданная не человеком и не только для человека. Дягель внешне очень похож на инвазивный для Поморья борщевик Сосновского. Борщевик Сосновского – ядовитое растение, но другие виды борщевика полезны, из дедели поморы варили суп. Кроме этого, борщевик похож на сныть, из которой до сих пор в Каргопольском районе женщина, восстанавливающая культуры, делает пироги. Преподобный Серафим Саровский, ведя уединённую отшельническую жизнь, более двух с половиной лет питался снытью. Я подумал, что борщевик Сосновского похож на колхоз или панельный дом. Колхоз представляет собой придуманную до СССР модель промысловой артели, с тем отличием, что колхоз кормил не общину, а большие территории, в том числе и централизованные, с большим количеством посредников. По представлениям коммунистов соседи в панельном доме общаются между собой и ведут общий быт, как и под покровом одного дома расширенная поморская семья держала даже своих животных. Инвазивные идеи и культуры имеют между собой много общего, так как первые не подразумевают связи их с существующей землёй, климатом и другими видами, а вторые – с тем же самым на культурном уровне общин. То же самое обстоит и с понятием «родина». Что такое Родина? Если Родина – это земля, на которой ты родился, которая вскормила тебя своими плодами, где из земли, деревьев, глины этой земли ты или твои предки сделали себе дом, где ты или твои предки соткали себе одежду из стеблей земли Родины, то насколько сейчас мы далеко от неё? Я чувствую логистическую отстранённость от места рождения. Государственные машины обманывают нас, уводя от материального понятия Родины как земли к идее нации и идеологии, захватывая как борщевик Сосновского огромные территории, производя геноцид остальных культур. Борщевик Сосновского так похож на дягель, кооператив так похож на артель, панельный дом так похож на поморский дом, но отсечённая нейросеть-памятьпредков убивает знакомого моего дедушки, который съедает не дягель, а борщевик, убивает ранее промысловую деревню через отрицание локальных «устаревших» знаний и разрушает консолидацию расширенной семьи из-за невидимых чужих родственников в Москве. Такие невидимые родственники часто придумывают безумные идеи, оторванные от реальности, историю одного из них, Хрущёва хорошо помнят до сих пор на севере. Кукуруза – царица полей в коммунистическом государстве, но кукуруза не растёт на севере. Как на севере не прижилось и крепостное право. Даже люди, которые пришли на эти земли, решились взять новое самоназвание, связанное с природой окружающего их моря. Кукуруза – царица полей, – где практически нет полей, а только море, реки, озёра и леса. Я родился в городе, где у меня не было не только поля, но и моря, реки, озера и леса, я живу в городе. Я родился невидимым родственником для кого-то, часто даже не для соседской общины. Поэтому эта книга про собирательство, с помощью которого я пытаюсь общаться со своей землёй и снова стать видимым для других. Моя бабушка всегда общается с лесом, когда она входит в него. Кажется, она делает это интуитивно и это такой атавизм, который шаблоном применяется ко всему, что она делает, возвращаясь в деревню. Я пытаюсь понять, зачем она это делает, и прихожу к идее заброшенного дома, под которым всё еще есть всё нужное для того, чтобы возродить практику.В детском садике мы с одной из девочек взяли лист А4, распластали по нему пластилин и собирали и клеили на него бусинки, звездочки, иногда волосы или кусочки ниток с ковра, на котором играли дети, так начался мой путь собирателя. Так собирательство в моей семье было интуитивным делом, мы часто ходим в лес и собираем грибы, реже ягоды, но дедушка собирает медь, латунь и другие металлы и сдаёт их на переработку, так же делают на реке Мезень, куда падают части от ракет с космодрома Плесецк. Местные жители изготавливают из них лодки, части печек, используют в быту, и это тоже технология, как нейросети в приложениях или грабилки. Я собираю грибы и вехку за железной дорогой на Ламповом заводе, вехку часто ели раньше и также добавляли в хлеб, а сейчас любуются в букетах и называют её калла. Сначала я думал, что это кощунство, но сейчас понимаю, что это часть нашей общей потери знания, нашего заброшенного дома, пустующей деревни. Я узнаю, что семена настурции из клумб можно есть, от всё той же женщины, которая возвращает культуры в Поморье, вижу вишню у Троицкого, вижу выброшенный на помойку рядом с ларьком виноград, из которого можно сделать компот, вижу клюкву в Маймаксе. В Пинеге я общаюсь с дедушкой, которые делает из найденных банок из под кофе рамы для семейного древа и домашний иконостас, в Исакогорке я вижу теплицу из автобуса, вижу, что рекламные банеры крепят как водозащиту на крыши, и где-то внутри меня просыпается бывший художник, который воспринимает это как акционизм против капитализма. Зачем реклама? Нужна крыша! Мы так много произвели, что собирательство сейчас – это пожинание плодов капитализма. На мусорке на Смольном Буяне я находил пестерь, это такой короб, сплетённый из бересты, используемый для походов в лес, из-за того, что я долго прокопался в выброшенных сокровищах, я наткнулся на человека, который всё это выкинул, он занимался антиквариатом и выбросил всё, что плохо продавалось, он уверял меня в том, что я не продам пестерь, хотя я и не собирался его продавать, я его починил, теперь это мой рюкзак. Сейчас, когда я пишу это, я осознаю, почему пестерь не продавался. Рваные нейросети знания. Мы покинули деревенский дом, но всё еще знаем о нём. Мы помним о пестере под завалами дома, но дом рухнул из-за нас. Это болезненное воспоминание, которое сложно отремонтировать. Поэтому часто я обращаюсь к сетям соседей и других коренных народов, потому что сеть гниёт у каждого народа по-разному и, если их наложить друг на друга, ты поймёшь, как её сплести заново. Например, так я узнал, что в Японии готовят из корня репейника, который растёт в каждом дворе, блюдо «кимпира гобо», муку и суррогат кофе (в Мезени таким суррогатом являлся жареный ячмень в шелухе); злаковые зубровка душистая и колосок душистый, которые прорастают даже через петербургский асфальто-каменный центр, используют в Польше, а из лишайника Пармелия, который растёт даже на деревянных заборах, во Франции, Германии и Японии делают кисели, мармелад и желе. Как важно шить сети, так и важно, чтобы они изредка рвались и гнили. Новые синтетические сети становятся проблемой для всех морских животных, когда они попадают в море, животные становятся их непреднамеренными заложниками, еще это один из самых больших по числу загрязнения видов мусора на Белом море. Наши нейроны похожи на эти сети. Никто не готов, чтобы они порвались, наш мозг бережёт сети, которые мы сохраняем как «мнение» и «мировоззрение». Когда мы открыты к новой информации и развиваемся, эти сети рвутся в некоторых местах, и это, безусловно, сложно и грустно, но мы их не оставляем под рухнувшим домом, не выкидываем на свалку, а зашиваем новыми нитями, ремонтируем. Ветхость того, что мы делаем и то о чём думаем, оставляет живыми других и нас самих. С помощью сетей поморы ловили рыбу, но как и во время плетения их (чтобы не было скучно), так и во время самого промысла (рыбака нужно «убаюкать», чтобы рыба пришла в сеть) нанимался специальный человек, рассказывающий легенды, который плёл уже другие сети, мнемонические, то есть те, которые перемещают нейронные сети из нашей головы в физическое воплощение, живое запоминание. Так, глядя в группу в социальной сети моего села, я замечаю на одном из фото ежовик и опята, съедобные грибы, которых у нас не собирали. Помогли распознать мне их всё те же нейросети-памятьпредков, и для их использования, думаю, многим из нас придётся порвать и сшить заново свои сети. Одним из непорванных мест нашей сети является то, что у нас почти не было плантаций, как в колониях европейских государств, поэтому наша земля еще хранит в себе плодородие, а насекомые-«вредители» не плодились в геометрических прогрессиях из-за обилия монокультур, которыми они питаются. В то же время зияет огромная дыра промышленной лесозаготовки, из-за которой, к примеру, пропал жемчугоносный моллюск, а за ним и поморский, карельский и саамский жемчужный промысел.
